Горе Каушальи и гнев Лакшманы

Выйдя от царя и Кайкейи, Рама направился, сопровождаемый Лакшманой, в покои собственной мамы.

Когда же распространился слух об его изгнании, дамы во дворце подняли звучный плач. Жалуясь и стеная, королевские супруги порицали Дашаратху и проливали слезы о горьковатой участи Рамы. «Увы! Мы лишились опоры собственной и защитника», – гласили они. Но сам Рама Горе Каушальи и гнев Лакшманы оставался неколебим и спокоен, утрата королевства не омрачила лица его, красивого, как месяц осенней

ночкой, и речь его, обращенная к друзьям и к слугам, осталась как и раньше исполненной благоволения, доброты и кротости.

У входа в покои Каушальи Рама повстречал многих преклонных годами почетных брахманов и с ними Горе Каушальи и гнев Лакшманы дам и деток, которые все воздали ему почести и осыпали его благословениями. И привратницы, охраняющие чертог старшей королевы, приветствовали Раму словами: «Победа для тебя!» – и немедленно известили повелительницу о его приходе.

Рама, войдя в благословенную обитель собственной мамы, застал ее у алтаря возносящей богам молитву о счастливом царствовании Горе Каушальи и гнев Лакшманы отпрыска. Не ведая о неудаче, она утром, облачившись в белоснежные одежки, совершала жертвоприношение огню и старалась умилостивить божества возлияниями воды, приношениями риса, варенного в молоке и сахаре, зерна, топленого масла и цветов.

Рама приветствовал мама, склонившись до земли, сложив смиренно ладошки; она же поторопилась к нему навстречу и, обняв его, произнесла Горе Каушальи и гнев Лакшманы голосом, прерывающимся от радости: «Да будешь ты долговечен, о Рама, дитя мое! О, не напрасны были мои молитвы и обеты – благо королевского рода Икшваку будет твоим уделом». Тогда Рама поведал ей о постигшем их горе, о собственном изгнании и о воцарении Бхараты.

Как дерево, подрубленное топором, свалилась Каушалья на Горе Каушальи и гнев Лакшманы землю, чуть эта известие задела ее слуха. Рама, видя свою мама, достойную другой участи, распростершейся без эмоций на земле, тотчас поторопился поднять ее и, видя, что одежки ее покрылись пылью, заботливо их отряхнул.

«О отпрыск мой, – молвила, очнувшись, злосчастная королева, сокрушенная смертью собственной радости, – если б не родился ты на Горе Каушальи и гнев Лакшманы свет, горе быть бездетной не так бы убивало меня, как эта известие, которую ты принес мне. Молитвы богам и посты, раздача милостыни и соблюдение обетов и все, что перетерпела я ради обретения отпрыска, – все было бесплодным, как семя, брошенное в песок пустыни. Как вынесу я нескончаемые деньки Горе Каушальи и гнев Лакшманы разлуки с тобою, не видя твоего лица, оскорбленная супругом, презираемая женами-соперницами, когда я, старшая королева, стану последней из рабынь высокомерной и дерзкой Кайкейи? О, сердечко мое, наверняка, из железа, если не разорвалось оно при этой ужасной вести; нет места для меня в королевстве Ямы! О Рама, жизнь моя никчемна Горе Каушальи и гнев Лакшманы без тебя – и я последую за тобой в леса, как надо скотина за своим теленком!»

Так пеняла и рыдала Каушалья. Когда она замолкла, обуреваемый гневом, возвысил глас Лакшмана. «Я не знаю, о высокочтимая королева, – произнес он, – за которую вину должен Рама покинуть королевство и уйти в леса. Даже неприятели Горе Каушальи и гнев Лакшманы его не могли бы отыскать за ним греха. Какому закону следовал правитель, отрекаясь от такового отпрыска? Воистину, одряхлев, он впал в детство. Предавшись во власть Кайкейи, он может повелеть все что угодно, но кто посмеет воспрепятствовать Раме взойти на трон, когда я буду рядом с ним, готовый Горе Каушальи и гнев Лакшманы оградить его моими стрелами от хоть какого неприятеля? Клянусь моим луком, и уничтожу всех приверженцев Бхараты и, если вся Айодхья подымется против Рамы, я истреблю без жалости всех ее обитателей – кто решится противостоять нам обоим? Утешься, о великодушная, я развею твое горе, даже если для этого необходимо будет уничтожить моего Горе Каушальи и гнев Лакшманы отца – поддавшись наущениям Кайкейи, он стал нам противником и достоин смерти».

Вняв речам высочайшего духом Лакшманы, Каушалья, плача, произнесла Раме: «Ты слышишь, о отпрыск мой, что гласит твой брат? Ты не должен уходить отсюда, повинуясь воле бесчестной супруги твоего отца, и покидать меня, угнетенную горем. В разлуке с тобою Горе Каушальи и гнев Лакшманы я не смогу жить, и ты, виноватый в смерти мамы, пойдешь после погибели в ад».

Рама отвечал собственной мамы Каушалье, плачущей и стенающей: «Я не могу пойти против воли моего отца. Античные герои, богоравные вояки и святые, покоряясь воле отцов, отдавали жизнь свою и собственных близких. Вспомни отпрыской Сагары Горе Каушальи и гнев Лакшманы, погибших под землею, вспомни Раму, отпрыска Джамадагни, по слову отца обезглавившего свою мама в лесу. Уходя от тебя в изгнание, я только вступаю на путь, проложенный до меня мужами, достойными подражания».

И Рама произнес Лакшмане: «Я знаю твою преданность мне и твою мощь и отвагу, о Лакшмана! Но да будет ведомо Горе Каушальи и гнев Лакшманы для тебя, что долг – главнее всего в этом мире, а мой долг повелевает мне исполнить обещанное папой моим. Потому откажись от собственного неразумного намерения – я никогда не приму королевства, добытого несправедливостью. Лучше ты, о Лакшмана, обуздав собственный гнев, распорядись об отмене назначенных на сей день торжеств Горе Каушальи и гнев Лакшманы и обрядов. Сейчас же я покину Айодхью, как обещал папе и Кайкейи, и удалюсь в изгнание. Умерь собственный гнев, о отпрыск Сумитры, – это Судьба дала подсказку младшей королеве ее желание. Судьба одна – причина моего изгнания, с нею же, всевластной, зря спорить. И поэтому не грусти и не гневайся на Горе Каушальи и гнев Лакшманы отца и на Кайкейи. Не возлагай вины на тех, чьи слова и деяния определены Судьбой».

Выслушав эти слова, Лакшмана опустил голову, тяжело вздыхая, и потом так отвечал Раме: «Ты думаешь, что следуешь стезей справедливости, повинуясь неправедным велениям царя и Кайкейи, но ты заблуждаешься, в том нет сомнения. Многие напускают на себя притворное Горе Каушальи и гнев Лакшманы благочестие, чтоб одурачить легковерных; но как ты не видишь порочности этих обоих, наших противников, называющих себя нашими родителями? Почему ты, исполненный сил и отваги, безропотно следуешь нечестивым словам царя, жаль покорствующего прихотям Кайкейи? Прости меня, о величавый вояка, но я не могу этого стерпеть. Если это именуется добродетелью, такая Горе Каушальи и гнев Лакшманы добродетель мне отвратительна. Пусть ты считаешь это неминуемым деянием Судьбы – ты не должен вести такие речи, непостижимые для меня. Только бессильные и застенчивые следуют покорливо воле Судьбы; но тот, чье мужество способно ей противостоять, не дрогнет перед лицом Рока. Да увидят сейчас люди, кто могущественнее – Судьба либо мужество Горе Каушальи и гнев Лакшманы человека. Этот лук в моей руке – не праздное украшение, этот клинок – не для игры, для истребления противников. Тучею стрел покрою я небо над полем битвы, и никто – ни конный, ни пеший, ни на колеснице, ни на боевом слоне – не пробьется через смертоносный град моих стрел. Я устелю поле брани Горе Каушальи и гнев Лакшманы телами противников и разрушу подлые планы царя и матеря Бхараты. Скажи, на кого обрушить мне гибельные удары моего клинка? Я – твой слуга. Повели – и я всю землю покорю и сделаю подчиненной для тебя!» Так гласил Лакшмана, и слезы лились из его глаз. И Рама обымал и утешал его, увещевая Горе Каушальи и гнев Лакшманы подчиниться отцовской воле.

И Рама произнес: «Я ухожу сейчас. Ты же, матушка, оставайся и похлопочи об отце. Неразумно желание твое последовать за мною в леса. Если после моего ухода и ты покинешь отца, он умрет; из всех деяний дамы нет более ожесточенного, ежели покинуть супруга. Пока живой правитель, мой отец Горе Каушальи и гнев Лакшманы, не оставляй его, ухаживай за ним, и тем обретешь ты вечную заслугу в другой жизни».

И, заливаясь слезами, Каушалья благословила Раму. Он же, неоднократно поклонившись мамы в ноги, покинул дворец Дашаратхи, чтоб идти в собственный дом, где ожидала его Сита.

СИТА

Сита, свершив поутру соответствующие ритуалы, поджидала Раму с Горе Каушальи и гнев Лакшманы идеей о будущем торжестве и с радостью в сердечко, еще не зная и не предчувствуя постигшей их невзгоды. Когда же по возвращении из королевского дворца Рама вступил в собственный чертог и Сита увидела его, бледноватого и с поникшей головою, она, трепеща, поднялась со собственного места ему навстречу. И Горе Каушальи и гнев Лакшманы произнесла красивая дочь Джанаки: «Почему ты грустен, о государь мой? Ведь сейчас – денек твоего воцарения. Почему же лицо твое не осеняет королевский балдахин, белоснежный, как морская пена? Почему не обрызгали волосы твои медом и творогом брахманы, вкусившие вкус в Ведах и в ритуалах помазания на королевство? Почему не Горе Каушальи и гнев Лакшманы предшествуют для тебя слуги, несущие золотой королевский трон, и с ними слон могучий, схожий горе, и почему не следуют за тобой королевские советники и богатые горожане в наряженных одеждах и не звучат, о величавый вояка, гимны и песнопения во славу твою? Бледнота покрыла черты твои, и никогда я не Горе Каушальи и гнев Лакшманы лицезрела такового смятения во взоре твоем. О чем горюешь ты в денек собственного торжества?» «О Сита, о рожденная в благой семье царей Видехи, – отвечал Рама, – мой отец выгнал меня в леса! Так пожелала королева Кайкейи, он же не мог возражать ей, связанный обетом. Бхарата станет царить заместо меня, а я уйду в Горе Каушальи и гнев Лакшманы леса, где буду жить отшельником четырнадцать лет. Я ухожу сейчас. Живи счастливо и в мире под властью нового царя, повинуйся ему; соблюдай обеты и посты; каждый денек, восстав ото сна, возноси молитвы богам; почитай отца моего Дашаратху, владыку народов. Моя мама Каушалья преклонна годами и подавлена горем Горе Каушальи и гнев Лакшманы разлуки со мною – будь к ней нежна и уважительна. Почитай братьев моих, как собственных братьев, и превыше всех – Бхарату; помни, что царствуй не терпят непослушания. Я ухожу в леса, о Сита, ты же оставайся с миром и живи по моему завету».

Выслушав эти слова, произнесла Раме царевна Видехи голосом ласковым Горе Каушальи и гнев Лакшманы и сладкозвучным: «Или я настолько ничтожна и мала душою в твоих очах, что ты говоришь мне это, о наилучший из людей? Мне забавны такие речи; к лицу ли они умудренному познанием закона? Нет, их даже слушать постыдно. О дорогой супруг мой, отец, мама, отпрыск, брат, невестка – они все живут плодами Горе Каушальи и гнев Лакшманы Собственных деяний, но супруга, о великодушный, всегда делит участь собственного супруга. И поэтому, о Рама, если ты обречен на изгнание, то с тобою и мне суждена жизнь в лесах. И если ты уходишь сейчас, я пойду впереди тебя, ступая по терниям и колющейся травке. Не разубеждай меня Горе Каушальи и гнев Лакшманы. Я не буду бременем тебе, о герой; в лесном безлюдье, в дебрях, где бродят одичавшие животные, под сенью деревьев, напоенною благоуханием лесных цветов, я буду для тебя утехой и помощницей; с тобой не жутки мне скитания в глуши, без тебя не необходимы мне и небесные чертоги. Сердечко мое Горе Каушальи и гнев Лакшманы принадлежит одному для тебя, не отторгай меня, супругу твою, которая отважилась быстрее умереть, чем разлучиться с тобою!»

Но Рама, помышляя о тяготах, ожидающих поселившегося в лесу, не желал брать Ситу с собою в изгнание и, утешая ее, проливающую слезы, так гласил ей: «О Сита, послушай меня, оставайся тут; знай, что величавые Горе Каушальи и гнев Лакшманы угрозы и неудачи таят глухие леса! Ты не отыскивай счастья там, где отыщешь одни невзгоды. Тяжко жить в лесу – рычание львов, обитающих в пещерах гор, поражает там слух и гнетет душу; одичавшие животные, резвящиеся в лесной почаще, завидев человека, приближаются, чтоб поруха на него, – лес полон бед! Колющиеся кустики и Горе Каушальи и гнев Лакшманы лианы преграждают там дорогу; ночь усталый путешественник проводит на постели из опавших листьев, на прогалинах, оглашаемых кликами сов; он питается одичавшими плодами и кореньями – лес полон бед! И поэтому ты не должна уходить в леса – леса для тебя не сулят блага!»

Так гласил Рама, и, как ни умоляла его Горе Каушальи и гнев Лакшманы дочь Джанаки, на все ее просьбы он отвечал отказом. Тогда произнесла Сита, страшась разлуки, с надменною издевкой: «О чем задумывался мой отец, о Рама, когда именовал тебя своим зятем, тебя, мужчину видом, но даму делами? Горе людям, верящим в твое мужество, – воистину, они заблуждаются. Чего боишься ты, что Горе Каушальи и гнев Лакшманы не хочешь взять меня с собою? Либо ты отважился уступить другим супругу свою – меня, которая всегда была чиста в помыслах собственных и верна для тебя? И почему настолько усердно стремишься ты угодить тому, ради кого лишен ты королевства, и хочешь, чтоб я ему угождала? Нет, лучше я умру Горе Каушальи и гнев Лакшманы, чем останусь тут, с твоими неприятелями. О Рама, позволь мне сопутствовать для тебя! Никогда не услышишь ты от меня ни единой жалобы. Травяное ложе мне будет мягче постели, покрытой дорогими тканями, пыль, которою меня осыплет ветер, мне покажется ароматным сандалом, а плоды, коренья и листья, которые ты мне Горе Каушальи и гнев Лакшманы дашь, слаще покажутся, чем еда бессмертных. Я не вынесу разлуки с тобою, о Рама! Разве смогу я жить без тебя четырнадцать лет!» При этих словах слезы, незапятнанные, как кристалл, заструились из глаз Ситы, как будто капли росы, стекающие с лепестков лотоса, и лицо ее побледнело, как увядший лотос, разлученный со своим Горе Каушальи и гнев Лакшманы аква ложем. И она приникла в горе к собственному супругу, он же обнял ее и произнес: «О достойная почести, не надо мне и небесного королевства, обретенного ценой твоего горя, и я никого не боюсь! Я не желал, чтоб ты жила в лесах, но, если ты отважилась, я не могу Горе Каушальи и гнев Лакшманы бросить тебя; следуй за мною и раздели мое изгнание».

Слыша эти речи, Лакшмана, вошедший перед тем, поклонился брату в ноги и произнес со слезами на очах: «Если ты уходишь в леса, населенные оленями и слонами, я пойду с тобою, предшествуя для тебя с луком в руке. Без Горе Каушальи и гнев Лакшманы тебя не милы мне все блага небес». Напрасно пробовал Рама отговорить его, напоминая ему о его долге сберегать и охранять мама свою и поручая его заботам Каушалью. «Бхарата не посмеет оскорбить наших матерей, – сделал возражение отпрыск Сумитры, – из ужаса перед твоею мощью. Если же он не окажет им подабающего Горе Каушальи и гнев Лакшманы почета и заботы, клянусь, я убью этого нечестивца, хотя бы все три мира встали на его защиту. Потому не препятствуй мне следовать за тобою. Я буду указывать для тебя путь в лесу, приносить плоды и коренья, и я буду служить для тебя и царевне Видехи, вам обоим, бодрствующим и спящим Горе Каушальи и гнев Лакшманы». И Рама, утешенный его словами, позволил отпрыску Сумитры аккомпанировать его и Ситу в лесах.

РАМА ПОКИДАЕТ АЙОДХЬЮ

Рама и Сита пришли к королевскому дворцу пешком; Лакшмана следовал за ними. Люд теснился вокруг их на улицах; горожане и горожанки, толпившиеся на террасах собственных домов, кидали на их горестные взоры и Горе Каушальи и гнев Лакшманы звучно выражали сострадание свое изгнанникам и возмущение решением Дашаратхи; и многие из их изъявляли желание последовать за Рамой в леса. У дверей королевских покоев Рама увидел доблестного Сумантру, сидевшего, невесело понурив голову, и послал его к папе известить об их приходе.

Войдя к царю, Сумантра объявил ему о приходе Горе Каушальи и гнев Лакшманы Рамы. «Созови всех моих жен», – повелел ему тогда Дашаратха. И все триста 50 жен царя пришли, и 1-ая посреди их – Каушалья. Тогда правитель произнес Сумантре: «Приведи моего сына».

Когда вошли в королевские покои Рама, Лакшмана и дочь Джанаки, правитель поторопился к ним навстречу, встав со собственной асаны, но, не дойдя до Горе Каушальи и гнев Лакшманы Рамы, приближавшегося к папе, смиренно сложив ладошки, упал на землю без эмоций, поверженный горем. Рама и Лакшмана подняли его и положили на асану, а дворец огласили звучные крики и стенания дам, смешавшиеся с нестройным гулом браслетов и золотых украшений на их воздетых к небу руках.

Очнувшись, правитель произнес: «О Рама Горе Каушальи и гнев Лакшманы, дар, обещанный мною Кайкейи, лишает меня рассудка. Заточи меня сейчас в темницу и будь царем Айодхьи».

«О сударь, – отвечал ему Рама, – правь землею тыщу лет! Не надо мне королевства. Я ухожу в леса на четырнадцать лет; позволь Сите и Лакшмане аккомпанировать меня. Я пробовал отговорить их, но они не Горе Каушальи и гнев Лакшманы желают расставаться со мною. Не грусти и благослови нас – мы уходим сегодня».

И правитель, опутанный сетью обета, произнес, подстрекаемый потаенно Кайкейи: «Если ты отважился твердо, я не смею воспрепятствовать для тебя в выполнении твоего долга. Но не уходи сейчас, о отпрыск мой! Ночь уже близка. Останься, ты отправишься Горе Каушальи и гнев Лакшманы в путь завтра!» Но Рама ответил: «Нет, сударь, клянусь для тебя, что не могу оставаться тут ни часа более. Я обещал королеве Кайкейи покинуть город сейчас, и я сдержу свое слово. О мой отец, не грусти; я вернусь через четырнадцать лет!»

Правитель обнял Раму. Тогда поднялся величавый плач в собрании Горе Каушальи и гнев Лакшманы королевских жен, и горестные возгласы раздались отовсюду. Только королева Кайкейи посреди всеобщих изъявлений скорби осталась хладнокровна и в лице не поменялась. Зря Сумантра и следом за ним Васиштха обратились к ней со словами осуждения и с увещаниями, умоляя ее не гробить жена собственного и отрешиться от сумасшедшего собственного желания Горе Каушальи и гнев Лакшманы; совесть не укоряла ее, и раскаяние ее не посетило. И вид королевы остался безмятежен, как и до этого.

Когда же Дашаратха повелел своим советникам выслать совместно с Рамой войска и сокровища королевской казны, Кайкейи восстала против его решения с превеликой пылкостью. «Бхарата не воспримет королевства, – произнесла она, – лишенного ценностей своих Горе Каушальи и гнев Лакшманы». И Рама отказался от казны и от войска: «К чему слоновья сбруя тому, у кого слона отобрали? Я отрекся от всего! – произнес Рама, – Пусть принесут мне только одежку отшельника из бересты, пусть принесут мотыгу и корзину». И Кайкейи сама принесла одежку из бересты и подала ее Горе Каушальи и гнев Лакшманы Раме со словами: «Носи это».

И, сняв собственный обеспеченный наряд, Рама облачился в грубое платьице отшельника; то же сделал и Лакшмана на очах у отца собственного. Но Сита, лицезрев предназначенное ей облачение из бересты, пришла в смятение, как лань при виде охотничьей петли. Со слезами приняла она берестяной наряд из рук Горе Каушальи и гнев Лакшманы Кайкейи. Но, не умея надеть его, тормознула в замешательстве. Рама посодействовал ей набросить бересту поверх шелков, в которые она была одета; а дамы вокруг залились слезами, лицезрев Ситу в платьице отшельницы. И ропот возмущения поднялся в собрании; правитель же обратился к Кайкейи с горьковатым упреком: «Неужто не много для тебя Горе Каушальи и гнев Лакшманы изгнания достойного Рамы? О ты, не ведающая стыда губительница рода, ты вступила на путь бесчестия, он приведет тебя в ад!»

Рама, который безмолвствовал все это время, произнес, обращаясь к Дашаратхе: «О справедливый правитель, моя древняя мама остается тут под покровительством твоим и защитой! Да будет воззвание с ней достойно Горе Каушальи и гнев Лакшманы ее, королевы старого рода! О податель щедрых даров, для тебя должно еще больше почета оказывать ей сейчас, когда она будет разлучена со мною, чтобы не изнемогла она под бременем горя и не ушла от нас безвременно в обитель Ямы».

В горести поник головою Дашаратха, величавой одолеваемый скорбью. Потом Горе Каушальи и гнев Лакшманы, оборотившись к Сумантре, повелел ему снарядить колесницу и запрячь ее превосходнейшими жеребцами, чтоб отвезти изгнанников к южным пределам королевства; и повелел ему принести богатые и наряженные платьица для Ситы и золотые декорации и драгоценности.

Облачившись в шикарные наряды, Сита осенила собственной красотою чертоги, схожая Солнцу, озаряющему вселенную Горе Каушальи и гнев Лакшманы своими лучами. Каушалья, обняв Ситу, произнесла: «Женщины, покидающие собственных мужей в несчастье, почитаются нечистыми. Такая природа дам; от тех, кто дарил им счастье в деньки благополучия, они отрекаются, когда приходит неудача. Дамы неправильные, непризнательные, лживые и бессердечные, чья любовь мимолетна, почитаются нечистыми. Ни происхождение, ни ученость, ни благочестие, ни добродетель не Горе Каушальи и гнев Лакшманы могут привязать сердца дам; воистину, сердца их нестойки. Но благословенны те незапятнанные дамы, чья преданность супругу непоколебима в денек невзгоды. И хотя отпрыск мой уходит в леса, ты не должна выказывать пренебрежение к нему. Обеспеченный либо бедный, супруг твой должен быть божеством для тебя».

Сита отвечала собственной свекрови Горе Каушальи и гнев Лакшманы, сложив уважительно ладошки: «Я внимаю речам великодушной королевы. Да не сравнит она меня с дамами подлыми и нечестивыми. Мне ведом долг мой; о нем гласили мне в родительском доме. Лютня не звучит без струн; колесница не движется без колес; дама, даже имеющая 100 отпрыской, не знает счастья без супруга. Я Горе Каушальи и гнев Лакшманы почитаю жена моего как божество; могу ли я пренебречь моим долгом?» И Каушалья, слыша эти слова, проливала слезы радости и горя.

Рама, Сита и Лакшмана, поклонившись царю, обошли его кругом. И с его соизволения они простились попеременно и с Каушальей, и с Сумитрой, и с другими королевскими супругами Горе Каушальи и гнев Лакшманы. Покинув дворец, они взошли на блистающую колесницу, украшенную золотом, и Сумантра повел ту колесницу, запряженную отборными жеребцами, резвыми, как ветер.

Величавое горе воцарилось во дворце и на улицах городка, где собрались все обитатели Айодхьи, и стар, и млад, чтоб проводить Раму. И люд массами повалил за колесницей, шумно изъявляя Горе Каушальи и гнев Лакшманы свою скорбь и свое негодование. «Погоди, не спеши, колесничий! – восклицал люд, обращаясь к Сумантре. – Поезжай медлительнее. Дай нам в последний раз посмотреть на Раму!»

И Дашаратха вышел из дворца со всеми своими супругами. Он услышал плач и стенания, увидел люд, бегущий за колесницей Рамы, и горе его возросло. При виде царя и Горе Каушальи и гнев Лакшманы королев, проливающих слезы, масса разразилась рыданиями, еще больше звучными; и пыль от колес удаляющейся колесницы ложилась на землю, прибитая слезами провожающих.

Рама, оглянувшись, увидел, что отец его и мама следуют издалече за колесницей. И не способен более вынести духовной муки, Рама кликнул, обращаясь к Сумантре: «Гони жеребцов!»

Мама Рамы Горе Каушальи и гнев Лакшманы бежала за колесницей, восклицая: «Рама, Рама! Сита! Лакшмана!» – и плача об изгнанных; так скотина бежит за своим теленком, когда связанного уводят его пастухи. «Стой, остановись!» – орал правитель Сумантре; Рама же повторял: «Гони!» – и колесничий, пребывая в смятении, не знал, кому он должен повиноваться, «По возвращении ты Горе Каушальи и гнев Лакшманы скажешь царю, что не расслышал его приказа, – произнес ему Рама. – Мне же промедление нестерпимую причиняет муку». И Сумантра, криком заставив люд расступиться, погнал жеребцов во всю мочь.

И правитель с царицею тормознули, смотря отпрыску вслед. Пока показывалось на дороге скопление пыли, поднятое колесницей, Дашаратха стоял там, не способен отвести от него взгляда Горе Каушальи и гнев Лакшманы, когда же и оно скрылось из глаз, старенькый правитель пошатнулся и свалился бы на землю, если б не поддержали его Каушалья с правой стороны и стройная Кайкейи – с левой. Но, с гневом оттолкнув Кайкейи, Дашаратха произнес ей: «Не касайся меня, я не желаю тебя созидать, о Горе Каушальи и гнев Лакшманы ты, преследующая только свою корысть и покинувшая стезю добродетели! Ты не супруга мне; я отрекаюсь от тебя, и с этого момента мне ничего не надо ни от тебя, ни от отпрыска Бхараты!»

Величавая скорбь окутала Айодхью, и всю землю кругом, и небо, когда Рама удалился в изгнание. Солнце закатилось, а Горе Каушальи и гнев Лакшманы вечерние жертвоприношения огню не были совершены. Обитатели Айодхьи позабыли о собственных ежедневных делах, о еде и питье, и все пребывали во власти единой мысли о собственной утрате; и слоны запамятовали о корме, и телята не сосали скотин. Звезды померкли; тучи, принесенные неожиданным ветром, обволокли округа, и тьма покрыла землю. И правитель Горе Каушальи и гнев Лакшманы Дашаратха и с ним его супруги и окружение возвратились в город, погруженный в печаль.

ПУТЬ К ЧИТРАКУТЕ

Удалившись несколько от городка, Рама приостановил колесницу и обратился к жителям Айодхьи, которые продолжали следовать за ним, уговаривая их возвратиться назад. И он просил их повиноваться новенькому царю и воздал хвалу плюсам Бхараты Горе Каушальи и гнев Лакшманы. Но горожане объявили, что не желают другого царя, не считая Рамы. Меж тем брахманы из Айодхьи, согбенные под бременем лет, опытные и ученые, приблизились, умоляя Раму тормознуть и не покидать их. И когда принц увидел, что почтенные старцы следуют за его колесницей пешком, он устыдился и сошел с колесницы Горе Каушальи и гнев Лакшманы и, беседуя, пошел с ними рядом. И когда достигнули они реки Тамасы, наступившая мгла воспрепятствовала им продолжать путешествие. Сумантра распряг усталых жеребцов, напоил их и выкупал, привязал и накормил травою. Рама со своими спутниками расположился на ночлег.

Тут, на берегу Тамасы, провели они первую ночь изгнания. Рама Горе Каушальи и гнев Лакшманы и Сита уснули на ложе, устроенном Сумантрой под деревом, а колесничий и отпрыск Сумитры бодрствовали до утра, беседуя о величавых добродетелях Рамы. Когда же забрезжил рассвет, изгнанники направились в дорогу, до того как пробудились горожане, чтобы не позволить им аккомпанировать их дальше. И горожане, пробудившись, уже не отыскали Горе Каушальи и гнев Лакшманы Раму на месте ночлега и, утратив его след, глубоко раздосадованные, поневоле возвратились в Айодхью, в свои дома.

А Рама продолжал собственный путь на юг. Переправившись через Тамасу, изгнанники выкарабкались на огромную, надежную дорогу; жеребцы понеслись с быстротою ветра, и скоро они достигнули священной реки Ведашрути. Кругом тянулись обработанные поля, и Горе Каушальи и гнев Лакшманы Рама слышал, как фермеры, работавшие на их, гласили меж собою об его изгнании.

Миновав поля, сады и рощи, Рама со своими спутниками покинул пределы Кошалы. И, оставив эту необъятную и процветающую страну, Рама приостановил колесницу и, повернувшись в сторону Айодхьи, сложил ладошки и произнес слова прощания. Потом он повелел Сумантре Горе Каушальи и гнев Лакшманы двигаться далее на юг.

Они пересекли Гомати, несущую свои воды к океану, и продолжали неторопливо собственный путь по приветливой местности, мимо прекрасных и богатых селений, окруженных садами и манговыми рощами. И они достигнули берегов прелестной Ганги, чьи холодные и незамутненные воды текут от дальних гор, где излились Горе Каушальи и гнев Лакшманы они с небес по волосам Шивы; текут то быстро, то медлительно, там – низвергаясь с высоты с гневным и одичавшим ревом, отраженным близлежащими горами, тут – струящиеся умиротворенно и величественно, с веселым плеском, посреди лесов и полей, сверкая на солнце, как алмаз; текут то через отмели, оглашаемые кликами птичьих свор, то Горе Каушальи и гнев Лакшманы по глубочайшим местам, минуя тихие заводи, покрытые лотосами и лилиями, унося на волнах собственных цветочную пыльцу и опавшие листья прибрежных деревьев.

Рама вышел к Ганге поблизости Шрингаверапуры; он тормознул на отдых в тени большого орехового дерева на самом берегу реки; тут он решил остаться до утра последующего денька.

Тут повстречались путешественники с Горе Каушальи и гнев Лакшманы Гухой, царем нишадов, давним другом Рамы: прослышав о прибытии изгнанников, Гуха явился к месту их отдыха на берегу Ганги в сопровождении советников собственных и родичей и, приветствовав обоих царевичей и Ситу, предложил им свое радушие и услуги. Рама отвечал с благодарностью на приветливые речи царя, но отказался Горе Каушальи и гнев Лакшманы остаться у него, поведав ему, что поклялся вести с этого момента жизнь отшельника. И эту ночь они провели под ореховым деревом на берегу Ганги; и Гуха остался с ними и бодрствовал до утра вкупе с отпрыском Сумитры и колесничим около ложа Рамы и Ситы, сокрушаясь о грустной участи великодушного Горе Каушальи и гнев Лакшманы отпрыска Дашаратхи.

Наутро Гуха призвал собственных советников и повелел им доставить крепкий и просторный челн и сильных гребцов для переправы через Гангу. И когда челн и гребцы прибыли на место, Рама простился с царем Гухой и с Сумантрой, которого он отсылал с колесницей назад в Айодхью, и поручил Горе Каушальи и гнев Лакшманы Сумантре передать царю Дашаратхе и королевам известие об их благополучном путешествии. Потом он вкупе с Ситой и Лакшманой вошел в челн.

Напутствуемые хорошими пожеланиями Гухи, изгнанники пустились в лодке, движимой веслами опытнейших гребцов, через широкую Гангу. И когда они достигнули середины реки, Сита, сложив молитвенно ладошки, обратилась к божественной Ганге, испрашивая у Горе Каушальи и гнев Лакшманы нее благополучия для отпрыска Дашаратхи и счастливого возвращения по прошествии 14-ти лет.

Пристав к южному берегу, путешественники посадились из челна. И Рама обратился к Лакшмане, призывая его зорко беречь Ситу в безлюдных лесах, по которым пролегал их предстоящий путь. По велению Рамы Лакшмана первым двинулся по Горе Каушальи и гнев Лакшманы лесной тропе; Сита следовала за ним, Рама же замыкал шествие.

И когда изгнанники пропали в почаще леса, Сумантра, смотревший им вослед с другого берега Ганги, запряг жеребцов и, удрученный, отправился в оборотный путь, в Айодхью.

Изгнанники шли весь денек по тропам расцветающей и приветливой страны ватсов. По пути братья охотились в Горе Каушальи и гнев Лакшманы лесу на вепрей и оленей; запасшись вволю едой, вечерком они создали привал под сенью огромного дерева на лесной опушке. В эту ночь Рама бодрствовал вкупе с Лакшманой, охраняя сон Ситы. До рассвета дискутировали они, вспоминая близких, оставшихся дома; Раму одолевала тревога за отца, отданного попечению своекорыстной Кайкейи Горе Каушальи и гнев Лакшманы. Но напрасны были его усилия склонить Лакшману к возвращению в Айодхью.

К вечеру последующего денька достигнули они священной обители Бхарадваджи у слияния Ганги с Ямуной. Величавый мудрец с почетом принял изгнанников; переночевав у него, наутро они снова собрались в путь. Бхарадваджа уговаривал Раму остаться и поселиться в его обители, но Горе Каушальи и гнев Лакшманы принц находил место более отдаленное и пустынное. Тогда мудрец указал ему дорогу к горе Читракуте, любимой отшельниками и расположенной в 10 крошах от обители Бхарадваджи, в местности, изобилующей дичью.

Распростившись с доброжелательным Бхарадваджей, путешественники двинулись повдоль берега Ямуны на запад. И в обозначенном Бхарадваджей месте они выстроили из сухих деревьев плот и Горе Каушальи и гнев Лакшманы переправились на нем через резвую Ямуну; среди потока Сита помолилась речной богине, обещав принести ей в жертву тыщу скотин и 100 сосудов с вином, когда Рама благополучно возвратится в Айодхью.

За Ямуной они продолжали собственный путь по лесам, не удаляясь от реки. Сита с Лакшманой шли впереди, Рама следовал Горе Каушальи и гнев Лакшманы за ними; и братья бережно охраняли Ситу. В пути царевна озирала с любопытством лесную округа, и, когда лицезрела незнакомый цветок либо плод, она указывала на него, и Лакшмана приносил его ей; и Сита спрашивала у Рамы о его заглавии. Так дошли они до известного священного баньяна, и тут Горе Каушальи и гнев Лакшманы Сита опять молилась о благополучном возвращении Рамы.

И они пошли далее; на ночлег тормознули они на берегу Ямуны.

На рассвете Рама разбудил Лакшману и Ситу. Коснувшись священных вод Ямуны, они направились далее; и ласковый щебет птиц услаждал их слух; длительно шли они лесною тропою и в конце концов приблизились к благословенным Горе Каушальи и гнев Лакшманы обителям Читракуты.

«Смотри, о Сита, – молвил Рама, – как пламя, ярко рдеют в густой листве цветочки деревьев кимшука. Ветки бхаллатак и бильв клонятся к земле под тяжестью цветов и плодов, и некоторому высвободить их от бремени. Видишь, о Сита, рои пчел, вьющихся над благоухающими цветами? Слышишь, как сладко поет Горе Каушальи и гнев Лакшманы датьюха и отзываются ей из леса павлины? О милая, мы останемся тут, в этих местах. Посмотри, там, за лесом, показываются горные верхушки; высоко вздымаются утесы Читракуты, подобные дворцам, блистающие на солнце то как серебро, то как сапфир, то багрянеющие, как кровь; с их падают 10-ки водопадов, стремительных горных потоков и Горе Каушальи и гнев Лакшманы ручьев, сбегающих по склонам во все стороны. А склоны горы покрыты рощами манго, одичавших яблонь и бильв, зарослями бамбука, лодхры, ююбы, тростника, нипы и сезама. Там обитают загадочные существа – киннары и видьядхары, избравшие эти красивые рощи для игр собственных; ночами на склонах Читракуты, как огоньки, сияют травки и в Горе Каушальи и гнев Лакшманы почаще бродят плотоядные животные – лютые тигры, гиены и медведи.

Посмотри, вот река Мандакини с ее пестрыми островками и отмелями, с несметными сворами фламинго и уток на ней, с берегами, поросшими тенистыми деревьями и кустиками, покрытыми обилием цветов; стада оленей приходят сюда на водопой, и отшельники свершают тут Горе Каушальи и гнев Лакшманы свои омовения. О Сита, о Лакшмана, мы поселимся в этих расчудесных краях и будем жить тут счастливо, позабыв о наших невзгодах!»

И Рама повелел Лакшмане принести дерево, не плохое и крепкое. Выбрав соответствующее место, они выстроили для себя на Читракуте хижину. Когда хижина была готова, скрытая листвою деревьев, крепкая и защищенная Горе Каушальи и гнев Лакшманы от ветра, Лакшмана убил в лесу темного оленя, и, соорудив алтарь, они принесли жертву богам домашнего очага. Рама прочитал подобающие мантры и молитвы. И они вступили в свое новое жилье.

И в этой хижине на Читракуте Рама, Сита и Лакшмана зажили счастливо и безмятежно.

Погибель ДАШАРАТХИ

Простившись с царем Горе Каушальи и гнев Лакшманы нишадов, Сумантра с томным сердечком пустился в оборотный путь и на 3-ий денек в сумерки возвратился в Айодхью, безгласную и безотрадную; и, когда он приблизился к ней, ему почудилось, что город пуст и все его обитатели вымерли. Когда же он въехал в городские ворота, люд массами устремился к нему, чтоб Горе Каушальи и гнев Лакшманы услышать от него вести о Раме. Ответив на расспросы городских жителей, Сумантра добрался до королевского дворца и, сойдя с колесницы, вступил в чертоги Дашаратхи.

Миновав один за одним семь покоев, Сумантра вошел в восьмой, погруженный в сумрак, и тут узрел он царя в окружении его жен Горе Каушальи и гнев Лакшманы, сокрушенного горем о отпрыску, видом своим внушающего жалость; Кайкейи не было при нем.

Покрытый дорожной пылью, стал Сумантра перед царем, смиренно сложив ладошки, и передал ему слова Рамы. Дашаратха, тяжко вздыхая, направил взгляд собственный на колесничего и в волнении, со слезами на очах стал расспрашивать его о отпрыску: «Где тормознул Горе Каушальи и гнев Лакшманы Рама на ночлег? Неуж-то, о Сумантра, он, королевский отпрыск, взращенный в роскоши, привыкший к ложу, устланному дорогими тканями, проводит ночь под деревом, на нагой земле, как нищий странник? И что он ест? Как живет он в глухом лесу, кишащем плотоядными животными и змеями, в безлюдье, он, кого аккомпанировала всегда Горе Каушальи и гнев Лакшманы пышноватая окружение и охрана? Что произнес Рама? И что Лакшмана? И что произнесла и сделала, войдя в лес, царевна Видехи? Поведай мне обо всем, о колесничий, расскажи, как живут они в лесах!»

И Сумантра сказал о том, как проводил он Раму до берегов Ганги, как простился с Горе Каушальи и гнев Лакшманы ним и возвратился домой. «И я увидел, о сударь, – произнес Сумантра, – что во владениях твоих, покинутых Рамой, царствует угнетение. Даже деревья поникли в печали, роняя листья; пересохли пруды и ручьи; в реках и озерах завяли лотосы и воды замутились. Леса застыли в немой тоске, ничто не движется в их, животные Горе Каушальи и гнев Лакшманы попрятались в свои норы, замолкли птицы, листья и цветочки утратили свежесть свою и благоухание. Сады и рощи утратили красоту свою. И когда я возвратился в Айодхью, никто не приветствовал меня у ворот. И люди на улицах, встречая мою колесницу, величавую выказывали горесть, и везде я слышал горестные вздохи и Горе Каушальи и гнев Лакшманы рыдания. И Айодхья стала моим взглядам скучающей, как мама, утратившая сына».

Выслушав Сумантру в глубочайшей печали, правитель отпустил его. Денек потух. Правитель в собственных покоях, изнуренный горем, отошел ко сну.

Посреди ночи Дашаратха проснулся. То была шестая ночь со денька ухода Рамы. И, терзаемый скорбью разлуки с отпрыском, Дашаратха вспомнил Горе Каушальи и гнев Лакшманы давнишнюю вину свою. Он произнес Каушалье, которая пребывала без сна совместно с ним в эту ночь, тою же томимая печалью: «Поистине, о королева, человек пожинает плоды собственных деяний! О я, сумасшедший, я сам навлек на себя несчастье, подобно дитяти, вкусившему по незнанию яд.

Это случилось в издавна прошлые деньки, когда Горе Каушальи и гнев Лакшманы ты не была еще моей супругой. Я был тогда молодым принцем, преданным страсти к охоте и воинским упражнениям; и я был прославлен своим искусством в стрельбе из лука. «Царевич попадает в цель на слух, ее не видя» – так гласили обо мне; и, гордясь этим своим умением, я, кшатрий и Горе Каушальи и гнев Лакшманы лучник, сделал величавый грех.

Было время дождиков; солнце, высушив землю, вступило в ту темную область небес, куда удаляются мертвые; зной спал в один момент, и голубые тучи появились на небосклоне. Кваканье лягушек, клики павлинов и антилоп огласили леса, птицы укрылись в собственных гнездах в листве деревьев, сотрясаемых дождиком и Горе Каушальи и гнев Лакшманы ветром.

В это благодатное время года в один прекрасный момент на финале денька я взял собственный лук, взошел на колесницу и отправился в лес на берегу Сарайю, намереваясь подстрелить буйвола, либо слона, либо другого какого-либо зверька. Было уже совершенно мрачно, когда я приблизился к берегу Горе Каушальи и гнев Лакшманы реки. В непроглядной тьме я услышал у самой воды неясный звук, схожий клику слона. Я поднял собственный лук и пустил стрелу, пустил ее на звук, и тотчас же услышал жалобный вопль. Как досадно бы это не звучало, то был не слон, а юный пустынник, лесной обитатель, а шум, услышанный мною, был Горе Каушальи и гнев Лакшманы шумом лившейся в кувшин воды.

Когда я услышал человечий глас, лук выпал из рук моих; испуганный, я поторопился на вопль и на берегу Сарайю увидел юношу, распростертого у самой воды, пронзенного моей стрелою. Рядом с ним лежал кувшин. Тело его было покрыто грязюкой и кровью. Он поднял на меня Горе Каушальи и гнев Лакшманы глаза и произнес: «За что ты убил меня, принц? Что сделал я для тебя дурного? Ведь ты убил вкупе со мною и моих родителей, дряблых, слепых и немощных, – я был их единственной опорой. Что станется с ними? Они ожидают меня сейчас – я обещал им принести воды из реки – и не Горе Каушальи и гнев Лакшманы знают, что я умираю тут, на очах у тебя. Ступай по этой тропе, о принц, она приведет тебя к хижине моего отца. Поведай ему о моей погибели, но будь осторожен – берегись его проклятий. Но до того как идти, извлеки эту стрелу, которая истязает меня. И не страшись Горе Каушальи и гнев Лакшманы, что тем лишишь меня жизни, – я не брахман родом, и грех твой не будет тягчайшим».

И когда я вынул стрелу из его раны, он испустил дух. Подобрав кувшин с водой, я пошел по тропе и достигнул одинокой хижины. Там увидел я престарелых родителей юноши, немощных, схожих птицам, у каких обрезали крылья Горе Каушальи и гнев Лакшманы. Я произнес им о погибели их отпрыска; поведал я и о том, как это случилось. И, сраженный ужасной вестью, отец убитого проклял меня. «Я мог бы испепелить тебя на месте моим проклятием, – произнес он мне. – Но ты сгубил отпрыска моего нечаянно и сам пришел сказать мне о его погибели Горе Каушальи и гнев Лакшманы. Потому не сходу поразит тебя мое проклятие – ты умрешь от тоски по собственному отпрыску, как умираю я теперь». Потом, свершив поминальные ритуалы, предки юноши взошли на погребальный костер, и души их отлетели на небо.


gorno-altajsk-mozhet-postradat-vesnoj-ot-pavodka-informacionnoe-agentstvo-ria-novosti-07042011.html
gorno-geologicheskie-usloviya.html
gorno-metallurgicheskij-profsoyuz-rossii-belgorodskij-oblastnoj-komitet-gmpr-prezidium-postanovlenie.html